Рубрика
Культура

Москва-Париж Венички Ерофеева

venedikt-erofeev
В русской классической литературе есть бесчисленное множество упоминаний Франции во всех ее ипостасях. Франция для любого русского – место практически сакральное, непреодолимо влекущее и часто недоступное. Так сложилось еще с XVIII века. Поэма «Москва – Петушки» – не исключение. И Париж в ней такой же реальный, как и Петушки, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин – порождение алкоголя, ассоциаций, размышлений и умозаключений. Очень логичных и четких, несмотря на всю легкомысленность изложения. В путешествии из Москвы в Петушки, Франция – одна из основных остановок


Первым о Франции вспоминает главный герой: «И все, и все давайте выпьем! За орловского дворянина Ивана Тургенева, гражданина прекрасной Франции!» К чему бы это возникла она посреди пьяных вагонных разговоров? С Тургеневым к тому моменту уже покончили – никто из присутствующих так и не смог привести пример любви по-тургеневски: рассказ про приятеля, полюбившего арфистку Ольгу Эрдели, был забракован; определили, что тот, кто любит по-тургеневски сможет зайти ночью в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, потом поставить флакон на место, надеть штаны и тихонько вернуться домой, а на такое никто не оказался способен. У Ерофеева не могло быть случайных фраз, и эта реплика не случайна. Ведь можно самому никогда не иметь семьи, лишь иногда вспоминая о внебрачном ребенке, жить во Франции, встречаться с замужней любовницей – французской актрисой. И это «самый нравственный» русский писатель – так чем мы хуже?
Между Павлово-Посадом и Назарьево французская ассоциация возникает и у женщины трудной судьбы с выбитыми передними зубами: «Я ведь как Жанна д’Арк. Та тоже – нет, чтобы коров пасти и жать хлеба – так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приключений искать». Откуда здесь это? А это желание любого русского алкоголика считать себя святым, и все свои безумные поступки – подвигом. Но почему же тогда выбрана Жанна д’Арк, а не какая-нибудь русская святая? А потому что подсознательно хочется чувствовать себя красивой и загадочной. А какой там была настоящая Жанна д’Арк, не имеет значения. Она была француженка, и этого достаточно.
Воображаемые события в Париже, однако, обретают вполне явственные черты:

Прихожу в Сорбонну и говорю: хочу учиться на бакалавра. А меня спрашивают: «Если ты хочешь учиться на бакалавра – тебе должно быть что-нибудь присуще как феномену Я подумал: это все-таки не Храпуново, а Сорбонна, надо сказать что-нибудь умное. Подумал и сказал: «мне как феномену присущ самовозрастающий логос». А ректор Сорбонны, пока я думал про умное, тихо подкрался ко мне сзади, да как хряснет меня по шее: «Дурак ты, – говорит, – а никакой не логос!» «Вон, – кричит, – вон Ерофеева из нашей Сорбонны!

Первым в философию термин «логос», означающий «вечную и всеобщую необходимость» ввел Гераклит. И конечно, если Ерофеев и ассоциируется с кем-нибудь из древнегреческих философов, то в первую очередь с Гераклитом, «плачущим философом», который выходил из дома и расстраивался до слез, глядя на своих сограждан, «дурно живущих и дурно умирающих». Ну так и поэма об этом же!

Иду в сторону Нотр-Дам, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стоит только Эйфелева башня, а на ней генерал де Голь, ест каштаны и смотрит в бинокль на все стороны света. А какой смысл смотреть, если во всех четырех сторонах одни бардаки!..

Шарль де Голль – основатель и первый президент Пятой республики. Не журнала, конечно, а политической системы, при которой глава государства имеет все полномочия, его слово решающее, а склоки в парламенте и правительстве уже не имеют значения. Одной из причин смены системы был Алжирский кризис, когда армия перестала подчиняться правительству. Де Голль смог взять власть в свои руки, прекратить войну и завершить деколонизацию Алжира. Алжирцы получили независимость, что, наверное, неплохо. Но толпы алжирцев рванули во Францию, где им немедленно было предоставлено множество привилегий и пособий.
Если влезть на Эйфелеву башню и посмотреть на это дело сверху, то виден сплошной бардак. Может быть, это имел в виду Ерофеев, но скорее всего, говорил о майских волнениях 1968 года, студенческих демонстрациях и многомиллионной забастовке, которая привела к отставке де Голля и выбору в президенты Жоржа Помпиду.
Разочарование героя в Пятой республике продолжается:

Я как-то раз выпил и пошел по Елисейским Полям – кругом столько трипперу, что ноги передвигаешь с трудом. Вижу: двое знакомых, он и она, оба жуют каштаны и оба старцы. Где я их видел? В газетах? Не помню, короче, узнал: это Луи Арагон и Эльза Триоле. Догоняю Луи Арагона и говорю ему, открываю сердце, говорю, что я отчаялся во всем, но нет у меня ни в чем никакого сомнения, и что я умираю от внутренних противоречий, и много еще чего – а он только на меня взглянул, козырнул мне, как старый ветеран, взял свою Эльзу под руку и дальше пошел. Я опять их догоняю и теперь уже говорю не Луи, а Триоле: говорю, что умираю от недостатка впечатлений, и что меня одолевают сомнения именно тогда, когда я перестаю отчаиваться, тогда как в минуты отчаяния я сомнений не знал… – а она, как старая блядь, потрепала меня по щеке, взяла под руку своего Арагона и дальше пошла…

Его удивительным образом проигнорировали. Ну как же так – ведь Луи Арагон настоящий поэт, а Эльза Триоле дружила с Маяковским и даже познакомила его со своей сестрой Лилей Брик… Почему же они не ответили на его вопрос? Почему? И сам же дает объяснение: «Потом я, конечно, узнал из печати, что это были совсем не те люди, это были, оказывается, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, ну да какая мне теперь разница?»
Теперь понятно. Нет смысла человеку, запутавшемуся во внутренних противоречиях искать ответ у символа бунтующих студентов, идущего под руку с идеологом феминистского движения. Конечно же, нежная поэтичная Триоле ответила бы, а феминистка… что она может? В общем, обратился не по адресу. Он поэт, а не бунтарь. Настоящему поэту не нужна реальная битва.
А как русскому писателю приспособиться к французской жизни? Попытаться писать:

Я пошел на Нотр-Дам и снял там мансарду. <…> Выкурил я двенадцать трубок – и отослал в «Ревю де Пари» свое эссе под французским названием «Шик и блеск иммер элегант». Эссе по вопросам любви. А вы сами знаете, как тяжело во Франции писать о любви. Потому что все, что касается любви, во Франции уже давно написано. Там о любви знают все, а у нас ничего не знают о любви. Покажи нашему человеку со средним образованием, покажи ему твердый шанкр и спроси: «какой это шанкр – твердый или мягкий?» – он обязательно брякнет: «мягкий, конечно»; а покажи ему мягкий – так он и совсем растеряется. А там – нет. Там, может быть, не знают, сколько стоит «зверобой», но уж если шанкр мягкий, так он для каждого будет мягок и твердым его никто не назовет…

Здесь выражено очень точное отношение современных французов к поднятому вопросу. Очень практическое. Для приезжих Париж – город любви, а местные все давно разложили по полочкам

Короче, «Ревю де Пари» вернул мне мое эссе под тем предлогом, что оно написано по-русски, что французский один заголовок. Что ж вы думаете? – я отчаялся? Я выкурил на антресолях еще тринадцать трубок – создал новое эссе, тоже посвященное любви. На этот раз оно все, от начала до конца, было написано по-французски, русским был только заголовок: «Стервозность как высшая и последняя стадия блядовитости». И отослал в «Ревю де Пари». <…> Язык мой признали блестящим, а основную идею – ложной. К русским условиям, – сказали, – возможно, это и применимо, но к французским – нет; стервозность, – сказали, – у нас еще не высшая ступень и далеко не последняя; у вас, у русских, ваша блядовитость, достигнув предела стервозности, будет насильственно упразднена и заменена онанизмом по обязательной программе; у нас же, у французов, хотя и не исключено в будущем органическое врастание некоторых элементов русского онанизма, с программой более произвольной, в нашу отечественную содомию, в которую – через кровосмесительство – трансформируется наша стервозность, но врастание это будет протекать в русле нашей традиционной блядовитости и совершенно перманентно!..

Никаких эмоций. Сплошной прагматизм. Так легче и экономней.
Кроме иронии над ленинской фразой, которую во Франции естественно никто не понимает, здесь очень верно представлен один нюанс – французская самоуверенность. Каждый начальничек говорит настолько уверенно, что поначалу и не возникает сомнений: если идея ложная, то она для всех будет ложная.
Мне Франция представляется именно такой, какой ее описал Ерофеев. Даже при условии, что я здесь многое увидел своими глазами. Или прочитал еще где-то. Он точнее.
Когда я еду в вычищенном и ароматизированном вагоне TGV, а напротив меня дремлет девушка, возможно, будущая Жанна д’Арк, я жду, что приближающийся контролер скажет вслух привычно и c достоинством:
– Разбудите эту блядь и спросите, сколько с нее причитается…

Статья опубликована в номере март-апрель 2015
← В нажатии кнопки «Нравится» - никаких побочных эффектов, но много интересного
Anounce Appstore Selz-pdf Selz-paper Abbonement